– Антонио, может, тебе дать-таки сыр? – засмеялась белокурая публика, незаметно опуская в сумочку руку.

– Иди в жопу, – мрачно ответил он.

– Фу, какое гадство.

– Вы мне все, слышите, все остоебли!

Он повернулся к ней всей своей широкой голой спиной и с тоской посмотрел в окно. Облака были все также небрежны и совершенны, сияли все также ослепительно и были по-прежнему никому не нужны.

– А я думала, ты обожаешь Вивальди, – засмеялась белокурая бестия, медленно приближаясь и приближаясь к его загорелой, ладной спине. – Я, однако, всегда любила в тебе чемпиона.

– Ты никогда и ничего не поймешь.

– А как же клейма? – засмеялась зловеще белокурая бестия. – Что же тут непонятного?

Она дышала уже совсем близко.

– Хочешь узнать, почему ты извращаешь любую идею? – негромко спросил он, не оборачиваясь.

– Ну? – замерла она, сжимая в руке что-то, по-прежнему в сумочке.

– Потому что ты всего-навсего публика, – вдруг легко засмеялся Антонио, глядя, как два облака, словно бы держась одно за другое, исчезают за фасадом высокого банка.

«За-а-аз», – звук варгана, широкая ковыльная степь и реющий в небе беркут. «За-а-аз», – золотая орда, остроконечные шапки, лисьи меха, смех промеж ятаганами. «За-а-аз, – серебряные стремена, лук из ореха и каленые стрелы, туго натянутая тететива.

Он все же вошел в стеклянные двери, но не в боулинг (в боулинг дверь была налево), а в подземный магазин. Сияли витрины. В одной из них замер ювелир. Почти настоящий человек склонился над настоящей золотой вещицей. Реальная лупа празднично украшала его тщательно исполненное художником лицо. Мелкие морщинки и даже еще более мелкие поры, почти незаметные прыщечки и полуседая мохнатая бровь. Глаз ювелира, словно огромная капля слегка провисал в глубину лупы и, казалось, даже слегка подрагивал.